Страшный крик послышался из палатки. Я повернулся и вихрем взлетел по
ступенькам. Флора Корби стояла спиной к раскладной кровати, прижав обе
руки ко рту. Я почувствовал разочарование. Пусть даже женщина и вправе
истошно вопить, увидев труп, но неужели она не могла дождаться, пока Вульф
закончит свою речь?

Солнце село за деревьями, а может, и за горизонтом; сгущались сумерки. Если смотреть все время в одну точку, то не заметно, как наползает темнота, а если посмотреть тридцать секунд в одну точку, а потом на тридцать секунд быстро перевести глаза в другую, то можно заметить. Я научился этому в Огайо, примерно в те же времена, когда поймал свою первую форельку.

Я накладывал третью полоску пластыря на его рот, когда раздался звонок.
Я так и подскочил. Звонок прозвучал снова.
Вот, значит, где собака зарыта. Филип ждал гостей.
Я отыскал на стене кнопку, открывавшую дверь в подъезд, несколько раз нажал на нее, еще раз критически оглядел свою работу, закрыл кухонную дверь, вышел в прихожую и открыл входную дверь.
На лестнице слышались звуки неуверенно приближающихся шагов. Еще прежде, чем увидел в проеме голову, я решил, что это женщина, и не ошибся. Выйдя на лестничную клетку, она нерешительно оглянулась и лишь потом заметила меня. Этого экземпляра в моей коллекции еще не было. Лет пятьдесят или больше, стройная, холеная, на плечах норковое манто.
- Добрый вечер, - вежливо поздоровался я.
Она спросила немного испуганно:
- Вы... Вы Филип Тингли?
Я кивнул.
- Не узнаете?
Похоже, я попал пальцем в небо.
- А как я могла вас узнать? - резко спросила она.
- Не знаю, - ухмыльнулся я. - Может, по моей статуе в Центральном парке. - Я попятился, пропуская ее. - Входите.
Чуть помявшись, незнакомка повела плечами, словно готовясь дать мне отпор, если понадобится, и вошла. Я кивком указал ей на спальню-гостиную и запер дверь. Я, конечно, не имел ни малейшего понятия, в чем дело, но отважился на выстрел в темноте.
Позвольте вашу шубку, - вежливо предложил я. - Это, разумеется, не такое кресло, к каким вы привыкли, но других у меня нет.
Женщина брезгливо отшатнулась от меня и нервно обвела глазами комнату. Уселась она на самый краешек, потом устремила взор на меня. Я никогда не считал себя красавцем - мое главное обаяние заключается, скорее, в духовной сфере, - но, с другой стороны, я отнюдь не жаба, поэтому ее выражение меня оскорбило.
- Похоже, - рискнул я, - что-то в моей наружности вам не по вкусу.
Она презрительно фыркнула.
- Я же сказала вам по телефону - я никогда не была сентиментальна.
- Я тоже, - кивнул я.
- Еще бы. - Доносись ее голос с крыши, он висел бы в виде сосульки. - С вашей-то наследственностью.
Ни ваш отец, ни я сентиментальностью не страдали.
Кстати, по словам моего брата, вы отъявленный мерзавец. Он также уверяет, что вы трус и обманщик, но в это, учитывая ваше происхождение, я не верю. Сказать по чести, я уверена, что брат ошибается. - Она говорила отрывисто, словно выплевывая слова. - Вот почему я пришла. Он думает, что вы согласитесь на его предложение, а я так не считаю. Я бы не согласилась, а в ваших жилах - наполовину моя кровь.

Где-то в районе Пятидесятых улиц я пришел к выводу, что мне
следует еще раз попытаться получить приказ отправиться в действующую армию.
Здесь же в Америке в форме майора я чувствовал себя вполне сносно, равно как
и в штатском, когда работал на Ниро Вулфа, но стремление совместить эти две
обязанности могло привести меня к потере права голосовать, и в таком случае
я уж никогда не смогу баллотироваться в президенты.

- Кажется, я вас помню. Вы ведь майор Гудвин?
- Он самый.
- А что же вы не в форме?
- А я вот только что заметил, что вам крайне не мешало бы
подстричься, - ответил я. - В ваши годы, да с такой сединой, вы смотрелись
бы куда как солиднее с короткой стрижкой. Более внушительно, что ли. Ну
как, продолжим в том же духе?

- Когда моя мать умерла, я была еще маленькой, и отец
очень заботился о моем воспитании. Кстати, я видела много
американских девушек, приезжавших к нам в Сан-Ремо, и
наблюдала за их поведением. Я думала, что смогу вести себя
так же, как они, но оказалось, что я не знаю, как это делать.
- Вам нравятся американцы?
- Я не знаю. - Она рассмеялась. - Я ведь очень мало их
встречала - видела только тех, которые приезжали в наши края.
Мне кажется, что они очень забавно говорят, а ведут себя так,
как будто они на голову выше окружающих. Я имею в виду
мужчин. Некоторые, которых я видела в Нью-Йорке, весьма
симпатичны. Один, которого я видела вчера в отеле, был очень
привлекателен. У него был нос совсем как ваш, но волосы
немного светлее. Все-таки очень трудно высказать
окончательное суждение о людях, пока достаточно хорошо их не
узнаешь.
Она все еще продолжала говорить, когда мое внимание
привлекли другие обстоятельства. Повинуясь какому-то
импульсу, мои глаза оторвались от ее лица и скользнули вниз.
Это, очевидно, была частица подражания американским девушкам.
Одна ее нога была положена на другую, и высоко поднятая юбка
открывала не только хорошо сложенные ноги, но и
соблазнительно округлые коленки. Все это было не так уж и
плохо, если бы не одно осложнение. Меня беспокоило, что
голубоглазый атлет давно уже смотрит на это зрелище поверх
своей книги. Передо мной стала двойная задача: нейтрализовать
атлета и намекнуть ей, что неплохо было бы одернуть юбку.
Я прикинул свои возможности. Поскольку она сама и,
следовательно, ее ноги имели ко мне очень отдаленное
отношение, действовать следовало очень осмотрительно.
Она все еще говорила. Я большими глотками допил свое
молоко, и, повернувшись к ней, рискнул еще раз нырнуть в
фиолетовые глаза.
- Вполне справедливо, - сказал я. - Нужно достаточно
долгое время, чтобы узнать человека. Поэтому, например, с
моей точки зрения, любовь с первого взгляда является
нелепостью. Я помню, как первый раз встретил свою жену на
Лонг-Айленде. Я сбил ее своим автомобилем. Она получила
незначительные повреждения, и мне пришлось поднять ее с
мостовой и довезти до дома. Но только после того, как она
предъявила мне через суд иск на возмещение ущерба в двадцать
пять тысяч долларов, я почувствовал то, что называется
любовью. Затем случилось неизбежное - пошли дети: Кларенс,
Марток, Изабель, Мелинда, Патриция и...
- Мне казалось, что мистер Вукчич сказал, что вы не
женаты.
Я пренебрежительно махнул рукой.
- Я недостаточно близок с мистером Вукчичем, чтобы
обсуждать с ним свои личные дела.
- Так значит, вы женаты?
- Я лично уверен в этом. И достаточно счастлив.
Я продолжал болтать, но атмосфера заметно изменилась, хотя
она мне и отвечала. Во всяком случае, я чувствовал себя так,
как будто у меня с плеч свалилась гора, хотя это и было
немного печально. Вскоре за этим случилось еще кое-что. Я,
конечно, не буду настаивать на своей точке зрения, возможно,
это была просто случайность, но во всяком случае я просто
скажу, что произошло. В то время, как она продолжала
разговаривать со мной, ее правая рука продвинулась вдоль
ручки кресла с той стороны, где сидел голубоглазый атлет, и в
этой руке был зажат наполовину опустевший бокал имбирного
пива. Я не заметил, когда стакан начал наклоняться, вероятно,
это происходило постепенно и незаметно. Когда же я бросил
взгляд в этом направлении, было уже поздно - жидкость лилась
прямо на темно-серые брюки атлета. Я прервал ее излияния и
схватил стакан, она также повернулась, увидела, что
произошло, и от изумления раскрыла рот. Атлет покраснел и
вытащил носовой платок. Как я уже говорил, мое мнение можно
не принимать во внимание, но именно через четыре минуты после
того, как она узнала, что у одного из ее собеседников есть
жена, она облила пивом брюки другого.
- О, я надеюсь, что не останется пятна? Я так огорчена...
Атлет:
- О, ничего, ничего... Все в порядке, никаких пятен не
будет.
В общем, я мог быть доволен. Я наслаждался его смущенным
видом, но он довольно быстро оправился и заговорил более
связно.
- Ради бога, не беспокойтесь за меня. Вот уже ничего и
нет. О, простите, разрешите представиться. Барри Толман,
помощник адвоката из Западной Вирджинии.
Я, в свою очередь, представил ему Констанцию и предложил
заказать новую порцию выпивки в качестве компенсации того,
что было вылито на него.
Что касается меня, то я ограничился одним стаканом молока,
который должен был завершить мою вечернюю диету. Когда все
заказанное появилось, я с удовлетворением уселся и стал
наблюдать за развитием дружеских отношений, которые начались
по моей вине. При этом я старался сдерживаться от ворчания.

- Не я, - уверил я его. - И не волнуйтесь так.
Он засмеялся. Смех был горьким, но не истеричным.
- Все верно, - сказал Джо. - Мне надо помнить об этом: "не
волноваться". Все кругом так заботливы... Они надевают на тебя
военную форму и обучают всему тому, что, на их взгляд, должен
знать молодой человек. А затем везут тебя за океан, прямо в
пекло. Бомбы, пули, мины, огнеметы... И твои друзья умирают у
тебя на руках. А после двух лет этого ада они привозят тебя
домой и говорят: "самое главное - не волноваться".
Джо допил остатки из своего стакана и отставил его в
сторону.
- Я спокоен, - сказал он.

Но главным событием вечера было, конечно, появление новой громадной
коробки роз. Хоррокс имел наглость прислать их на мое имя вместе с
записочкой: "Заранее благодарю за услугу". Мало того, что с недавних пор
меня держали за привратника и поставщика подержанной дамской одежды, так вот
теперь еще и посыльным сделали.

- Вы из полиции?
- Нет. Моя фамилия Гудвин. Я...
Надо же, этот болван попытался захлопнуть дверь перед моим носом. Я успел выставить ногу, а потом проскользнул внутрь.
- Убирайся вон! - заорал он. - Вон отсюда!
- О Господи, - вздохнул я, - вы же даже не спросили, зачем я здесь. Откуда вы знаете, что я не Санта-Клаус? - Я захлопнул за собой дверь пинком ноги. Торопиться было некуда, поскольку до шести Вулф все равно занят.
- Давайте зайдем и потолкуем по душам...

Клара Фокс встала и подошла ко мне.
- Давайте я налью вам кофе.
- Да, пожалуйста. Без молока, сахара два кусочка.
- Отказываетесь от таких сливок? - Она неодобрительно поморщилась. -
Ну, как хотите. Знаете, мистер Гудвин, весь ваш дом - это вопиющее
проявление женоненавистничества. Он просто отрицает право женщин на
существование. Порядок везде идеальный, еда великолепная, никаких следов
пыли, и при этом нет даже намека на женское присутствие. Никогда не была
домохозяйкой, но чувствую во всем этом вызов моему самолюбию. Я, пожалуй,
выйду замуж за мистера Вулфа и подыщу подходящую девушку для вас. Чтобы
как-то оживить обстановку.
- Вы уже и так ее оживили. - Я окинул ее взглядом: через распахнутый
ворот открывался интересный вид на шею и плечи, а цвет халата удачно
сочетался с цветом волос. - Ступайте наверх и будьте паинькой. У Вулфа,
между прочим, три жены и девятнадцать детей. В Турции.
- Так я вам и поверила. Он всю жизнь терпеть не мог женщин. Пока не
увидел, как они здорово смотрятся под слоем осмунды.
Я улыбнулся и встал.
- Спасибо за компанию. Я надеюсь, Вулф разрешит вам спуститься к ужину.
- Я взял чашку в одну руку, а другой открыл ей дверь.

Я прогуливался взад и вперед по платформе вдоль поезда и с
жадностью затягивался сигаретой. Мне нужно было немного
прийти в себя, потому что я испытывал такое ощущение, будто
только что голыми руками втащил пирамиду Хеопса на верхний
этаж Эмпайр Стейт Билдинг.
Сделав третью затяжку, я остановился у окна и сердито
посмотрел внутрь. Ниро Вульф сидел на своей постели в
фешенебельном пульмановском купе и с безнадежностью
обреченного смотрел в открытое окно. Заметив меня, он
крикнул:
- Арчи! Проклятье на тебя, на твоих предков и потомков!
Входи быстрее! Он сейчас тронется, а билеты у тебя!
Я крикнул ему в ответ:
- Вы сами сказали, что там слишком мало места для курения.
Сейчас только 9.32. И вообще я решил не ехать! Приятного
времяпрепровождения!
Я быстро отошел от окна и продолжал свою прогулку.
Естественно, его беспокоили не билеты. Он панически боялся
остаться один в поезде, когда тот двинется. Он ненавидел
движущиеся вещи. Я доставил его сюда за двадцать минут до
отхода поезда, несмотря на наличие трех сумок, двух чемоданов
и двух пальто. И все это ради четырех дней отсутствия. Фриц
Бреннер проводил нас со слезами на глазах. Теодор Хорстман
помог мне затолкать Вульфа в автомобиль и выслушал не менее
дюжины вопросов и наставлений относительно орхидей. И даже
маленький Сол Пэнзер, проводивший нас на станцию, был
потрясен и пожелал нам счастливого пути дрожащим голосом.
Серьезно можно было подумать, что мы отправлялись не менее
как в стратосферу или в джунгли Амазонки.
И вот вдруг, когда я выбрасывал свой окурок в щель между
платформой и поездом, я почувствовал нечто вроде потрясения.
Она прошла рядом со мной, обдав меня тонким ароматом обаяния
и духов. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что
это создание не серийного производства, а кропотливой ручной
работы от начала и до конца. Опираясь на руку высокого и
грузного мужчины, она вошла в вагон, следующий за нашим.
Ошеломленный, я смотрел им вслед, ощущая, как медленно
пустеет то место в левой стороне груди, где за минуту до
этого помещалось сердце. Опомнился я только тогда, когда она
скрылась в вагоне. Я поспешил войти в свой.

- Гудвин? К вам пришли.
Он отступил в сторону, чтобы пропустить меня, запер дверь и указал направление по коридору.
В комнате было трое: деланно суровый Ниро Вульф, хмурый Фредерик Осгуд и встревоженный надзиратель. Я поздоровался.
- Пойдем, Олли, подождем снаружи, - сказал Осгуд. Надзиратель пробормотал что-то насчет правил, но Осгуд вскипел, и они вышли.
Вульф посмотрел на меня, поджав губы.
- Ну? - осведомился он. - Где были твои мозги?
- Какие к черту мозги? - отозвался я. - Отпечатки моих пальцев на бумажнике. Подкуп служителя. Это я вам когда-нибудь объясню, если не сгнию в темнице. Но вот самое главное. Полиция утверждает, будто сегодня утром Бронсон говорил кому-то по телефону, что некий Гудвин избил его и отобрал расписку. Ха-ха-ха! Вам приходилось слышать такую чушь? И все же они не считают меня убийцей. Думают только, что я что-то скрываю. Конечно, если бы я действительно забрал у Бронсона расписку, и им бы удалось ее найти...
- Раз ты ничего у него не забирал, они ничего и не могут найти, - покачал головой Вульф. - Да, кстати...
Он полез в карман и достал мой бумажник. Я внимательно осмотрел его, убедился, что там нет ничего лишнего, и сунул в карман.
- Спасибо. Были какие-нибудь затруднения?
- Нет. Все оказалось просто. После того, как вы ушли, я рассказал мистеру Уодделлу о моем разговоре с Бронсоном. То, что, по моему мнению, могло ему пригодиться. Потом я позвонил в прокуратуру, но ничего выяснить не сумел. В конце концов я дозвонился до мистера Осгуда, и ко мне пришла его дочь. Мистер Осгуд трудный человек. Бог знает почему, но он подозревает, что это ты устроил встречу его дочери с племянником мистера Пратта. Будь осторожен, когда он придет. Он пообещал мне держать себя в руках, если я тебя обо всем расспрошу.
- Прекрасно! Так вы пришли расспросить меня. А то я удивился, что вы пожаловали.
- Во-первых... - Он заколебался, что наблюдалось за ним весьма редко. - Во-первых, я тебе кое-что принес. Все это любезно приготовила экономка мистера Осгуда.
Обернувшись, я, увидел на столе огромный сверток в коричневой бумаге.
- Напильники и веревочные лестницы? - предположил я.
Он не ответил. Я развернул сверток и обнаружил подушку, два одеяла и простыни.
- Ага, значит, так обстоит дело, - повернулся я к Вульфу. - Кажется, вы говорили что-то о мозгах?
- Замолчи! - сердито буркнул он. - Никогда еще такого не было. Я звонил повсюду, но мистер Уодделл как в воду канул. Уверен, что он от меня скрывается. А судья не может выпустить тебя под залог без санкции окружного прокурора. Фу! Залог за моего доверенного помощника! Ладно, дай мне только до него добраться. А пока придется нам немного подождать.
- Нам! Вы будете ждать у Осгудов, а я в этой вонючей камере, в компании мошенника! Клянусь, что спущу все ваши капиталы, играя в скорлупку. Что касается столь любезно принесенных вами спальных принадлежностей, то верните их экономке. Одному богу известно, сколько мне придется здесь проторчать, а я не хочу с самого начала завоевать репутацию маменькиного сыночка. Проживу как-нибудь и так.
- Ты говорил о деньгах. Это вторая причина моего прихода.
- Знаю, что у вас при себе денег никогда нет. Сколько вам нужно?
- Ну, долларов двадцать. Заверяю тебя, Арчи...
- Ладно уж. - Я протянул ему двадцатку.
- Однажды меня посадили в тюрьму в Болгарии...
Подойдя к двери, я открыл ее и завопил на весь коридор:
- Эй, надзиратель! Я совершаю побег!
Надзиратель вынырнул откуда-то и помчался ко мне, спотыкаясь от усердия. За ним с испуганной физиономией появился Осгуд. С другой стороны коридора галопом прискакал полицейский с револьвером в руке.
- Первоапрельская шутка, - улыбнулся я. - Проводите меня в мою спальню. Я хочу спать. Меня сморил деревенский воздух.
- Шут! - прогремел Осгуд.
Надзиратель не мог скрыть облегчения. Весело пожелав Вульфу спокойной ночи, я отправился в камеру.
Безил сидел на койке и причесывался. Он осведомился, из-за чего была шумиха, и я сказал, что у меня был припадок. Узнав от Безила, что свет выключают в девять часов, я начал готовить себе постель.
Пяти газет должно было хватить с избытком, чтобы застелить всю койку двойным слоем.

so what can i tell about myself... nothing because i know myself too much and too long. And everything in me is usual. If everyone thing so about theirself, so why we have so many unusual for someone.